Das Feuerzeug

Неотъемлемым и основополагающим правом человека является право на ошибку.

Основным правом человека, для защиты которого он присоединяется к договору, является право на жизнь. Но это мало о чём говорит. В чём выражается эта защита? В санкциях (будь они репрессивные или реститутивные)? Но это достаточно странный ответ. Если кто-то успешно посягает на моё право на жизнь (именно успешно, потому что только в этом случае он нарушает моё основное право; в противном случае невозможно доказать, что он не нарушает какие-то другие права, не столь существенные для моего бытия), то никакие санкции не могут защитить это моё право. Это дискретный акт, который полагает конец моей непрерывности. Если основным является такое право, суть которого состоит в его непрерывности, то неясно, как его можно обезопасить. Ни одно государство в мире никогда не было в состоянии защитить право человека на жизнь и никогда этим не занималось.

Государство начинает иметь значение только в ситуации, возникающей после нарушения права на жизнь. В этом случае оно призвано кодифицировать преступника и защитить его. Оно утверждает своё существование тем фактом, что сохраняет преступника как члена договора за счёт того, что объявляет совершённое им ошибкой. Именно в этом состоит значение государства и договора, который оно олицетворяет. Только по этой причине государство может иметь какой-то смысл для членов договора. Государство гарантирует, что к преступнику не будут применены те санкции, которые должны были бы быть к нему применены, если бы основным правом человека было право на жизнь. Оно обращает внимание на тот факт, что прежде права на жизнь, права на непрерывность, находится право на ошибку, право на дискретный акт. Оно легитимирует ошибку, легитимирует убийство как нормальное и естественное для договора явление.

Однако все эти рассуждения действительны в отношении участников договора лишь постольку, поскольку они признают право государства трактовать любое действие участников как ошибку и, следовательно, право других участников на ошибку. Если же кто-то отказывает человеку в праве на ошибку, то тем самым он однозначно противопоставляет себя договору. Он, во-первых, утверждает, что на самом деле в договор входят те, кто совершает убийства не по ошибке, что он способен и должен выявить таких членов договора и применить к ним соответствующие санкции без участия государства. Во-вторых, он отказывает в праве на ошибку самому себе и поэтому не нуждается в выгодах договора.

Если человек, отрицающий право каждого на ошибку, будет выпущен на свободу, среди нас будет находиться тот, кто открыто вышел из договора и не признаёт накладываемых договором ограничений. Он не ошибается и волен делать всё, что ему угодно.

Ирония – весьма удачная форма выражения. С одной стороны, она позволяет нечто утверждать. С другой – как бы снижает градус пропозиции. Самоирония позволяет застраховаться от излишне прямолинейной критики, заключив в текст ряд его опровержений.

Но что, если ирония превращается из удобного финта в целостный стиль письма? Как относиться к тексту, изложенному иронически от начала до конца? Такой подход можно назвать радикальной иронией. За ним просматривается уже не просто тактика, а кредо. Для того, чтобы быть просто шуткой, шутка должна где-то заканчиваться, с чем-то контрастировать. Чтобы адекватно оценить зашедшую далеко шутку, требуется нечто, соразмерное ей. Если шутка длится год, для её оценки нужно ответить себе, какова значимость года; если она затрагивает человеческую жизнь, придётся поразмыслить о ценности человеческой жизни.

Радикальная ирония бросает вызов некоторой основополагающей реальности: шутка, цирковой номер – это не лакуна внутри этой реальности и не исполнение роли. Это шутка всерьёз: никакой основополагающей реальности нет. Не существует и какого-то «настоящего» способа выражения того, что говорится иносказательно, иронически.

Казус Сокала хорошо иллюстрирует тот факт, что радикализованная ирония начинает качественно отличаться от иронии обычной, мимолётной. Задумай Сокал сострить по тому же поводу в более скромных масштабах, ему не пришлось бы впоследствии объяснять, в чём суть его демарша. Но он выбрал себе слишком большую сцену для того, чтобы иметь потом возможность обратить всё в фарс.

Казалось бы, всегда остаётся возможность обратиться к интенции говорящего и выяснить, иронизирует он или говорит всерьёз. (Именно таким интерпретатором себя самого Сокал стал на всю жизнь.) Но радикальная ирония выбивает из-под ног и этот фундамент. Она не только обесценивает само понятие об истине, но и закрывает от стороннего взгляда интенцию. Какие основания при интерпретации радикальной иронии могут быть для того, чтобы утверждать, что вот здесь автор просто иронизирует, вот тут имеет в виду то-то, а вон там – другое?

Но какие вообще могут быть основания для того, чтобы полагать, что некто иронизирует? Следование распространённому образцу иронии? Но в таком случае пришлось бы сначала определиться, что такое ирония, а именно это и мешает сделать радикальная ирония.

Определение шутки всегда остаётся делом шутника.

Этот текст появился из переписки с одним замечательным человеком. Хотелось бы найти какое-то место, где этот текст мог бы вызвать публичное обсуждение. В соответствии с намерением выкладывать сюда все тексты, напиcанные "в стол", пока помещаю его здесь. Возможно, для него ещё найдётся подходящая полемическая площадка.

( О прагматике плагиата )

Распространённая метафора: индивиды, расположенные в пространстве.

В основе моделей многомерного шкалирования лежит предпосылка о том, что существуют две совокупности: совокупность признаков и совокупность объектов. Шкалирование совмещает эти совокупности. Иногда в роли объектов выступают индивиды. Существование совокупности признаков можно не ставить под сомнение; а вот совокупность индивидов – это не просто феноменальная данность. Это ещё и предположение о том, что индивиды могут быть помещены в одну совокупность.

Пространство существования этих индивидов не тождественно феноменальному полю. Должны также быть заданы условия, при которых в принципе может быть отобран данный набор объектов. Причём эти условия невозможно найти в совокупности признаков: ведь отбор объектов осуществлён ещё до совмещения совокупностей. В противном случае оказалось бы, что объекты уже расположены в пространстве признаков. Если вторая совокупность задаётся через первую, шкалирование избыточно. Таким образом, в операции помещения индивидов в пространство не так много общего с категориями восприятия (как восприятия мира исследователем, так и восприятия мира исследуемыми индивидами). Главное в этой операции – интенция опространствливания индивидов. Пространство, о котором здесь идёт речь – онтологическая категория.

В метафоре пространства заключена общность индивидов – поскольку индивиды разделяют пространство, они обобщены. Любое суждение, предполагающее общность индивидов, не может быть обосновано через категории восприятия. Следовательно, эта общность проблематична.

Эта общность может и должна быть определена как реальность.
1. Содержание реальности стабильно. Всё, что признаётся реальным, стабильно; нестабильное не может быть признано реальным. В реальности ничего не происходит – в противном случае не было бы никакой возможности зафиксировать её как реальность. Реальность не подлежит сомнению.
2. Форма реальности – практика. В той мере, в какой нечто практикуется (в стену забивается гвоздь), прагматически допускается реальность стены, гвоздя и процедуры забивания гвоздя.

Именно такова природа пространства. В этом и только в этом понимании индивиды могут рассматриваться в рамках одного пространства. В противном случае они представляют скорее множество плоскостей – непересекающихся слоёв.

Раздвоение личности - это не с-ума-сшествие, а триумф ума.

Высказывания типа "я лгу, что..." или "я льщу, что..." являются иллокутивными самоубийствами. Но это совсем не значит, что они немыслимы (так же, как не является немыслимым настоящее самоубийство).

В общепринятом понимании преамбула "Должно быть, я ошибаюсь, но..." означает сомнение или косвенное выражение почтения, нежелания обидеть оппонента (потому что если я ошибаюсь, то ты не ошибаешься). Но понятая в буквальном смысле, она является признанием ошибочности своей позиции и, следовательно, осознанием и признанием причин, по которым эта позиция является ошибочной. Потому что если эта ошибочность только допускается (я такой же человек, как и ты, я могу ошибаться), то это снова только выражение почтения и, следовательно, переносный смысл. Если же речь идёт именно о буквальном смысле, то говорящий осознаёт причины, по которым он ошибается.

В этот момент ему следует замолчать. Однако если говорящий осознаёт возможность ошибочности всех своих суждений и, главное, причины этой ошибочности (для каждого отдельного суждения), то ему следует молчать вечно. Что, конечно, не будет решением проблемы, поскольку ничто не может быть более красноречивым, чем умышленное молчание.

Если, впрочем, этот говорящий всё же замолчит (или, лучше, незаметно исчезнет), дискуссия между остальными участниками быстро зайдёт без него в тупик. В рамках дискуссии каждый её участник имеет свою позицию и не желает её менять. Когда кому-то из них удаётся убедить другого, этот другой вынужден признать, что только что он был неправ. Он наверянка прибегнет к спасительному "но теперь-то я всё понял и стал прав". Тем самым он незаметно начнёт утверждать, что это уже другой "я" - в противном случае, ему придётся покончить иллокутивным самоубийством. А так появляется хорошая возможность свалить всё на предыдущего "я" и "начать новую жизнь".

Проблема тем самым нисколько не решается, а только затемняется. Потому что всегда есть то мгновение, когда человек осознаёт, что в данный момент он не прав и должен сменить позицию. Это мгновение абсолютно коррелятивно фазе полёта самоубийцы с верхнего этажа: решение уже необратимо, но ещё не реализовано.

Осознание того, что ты был не прав, является настоящим осознанием только тогда, когда ты понимаешь причины, по которым был не прав ("я просто не расслышал", "меня сбили с толку", "я не додумался, что..."). Простая смена позиции не означает осознания неправоты. В момент осознания собственной неправоты происходит объективация и деконструкция собственной (всё ещё) позиции с новой позиции (которая в этот момент представляется "более высокой"). Это тот единственный момент, когда осуществляется рефлексия. Рефлексия, таким образом, вовсе не взгляд на себя со стороны, а просто период смены позиции. Способность к рефлексии - это не способность смотреть на себя со стороны, а способность менять позиции. Дело не следует представлять так, как будто некто выходит из дома, а потом входит обратно. Никакого "дома" не существует. Пожалуй, наиболее удачным будет слово "dislocation", смещение и перемещение.

Таким образом, если в дискуссии произошёл какой-то сдвиг (смещение), то можно быть уверенным, что произошло dislocation. И если, следовательно, разум добился изменения (если все остались при своих, разум как источник изменения проиграл), то оно достигнуто ценой самоубийства одного из участников. В самый момент самоубийства этот участник занимал одновременно две позиции.

На самом деле, однако, никогда не происходит точного перемещения с собственной позиции на позицию противника. Именно за счёт осознания своей неправоты и её причин dislocation обеспечивает связь между первой и второй позициями. Вторая позиция есть видоизменение первой - это значит не то, что они близки, но то, что между ними непременно существует связь; вторую позицию невозможно помыслить без первой. С другой стороны, позиция противника тоже неотъемлемо связана с какой-то его предыдущей, преодолённой позицией. Если же кто-то претендует на то, что он после того, как был переубеждён, буквально занял позицию своего противника - значит, он не осознаёт причин своей прежней неправоты и, следовательно, вообще не менял позиции. Это в особенности опасно, когда некто утверждает, что дважды полностью принял позицию противника: в этом случае трудно распознать, что на самом деле он ни разу не менял позиции и по-прежнему находится на некой третьей, исходной позиции.

Если же dislocation всё-таки происходит, формируется новая, прежде не существовавшая позиция. Она возникает как синтез собственной позиции и позиции противника. При этом нужно учитывать, что позиция противника здесь есть только то, что субъект видит в позиции противника. Ни при каких условиях субъект не может принять позицию противника.

Психоанализ стремится к тому, чтобы пациент овладел своим бессознательным, познал его. После этого он сможет управлять своим бессознательным. Значит ли это, что он излечится? Нет, потому что психоанализ не знает здоровых людей. Бессознательное существует всегда - следовательно, всегда может быть приложен психоанализ. Аналогично, человек, который прямо говорит о своих комплексах (деконструирует себя), больше не может считаться носителем этих комплексов. Но, вероятно, у него при этом формируются (или уже есть) другие комплексы.

Так называемая "амбивалентность социальных норм в науке" (отстаивай свою позицию vs. будь готов пожертвовать ей в пользу достижения "прироста знания") не может заменить стремление индивидуального разума к dislocation. Если у участников дискуссии (членов сообщества учёных) это стремление отсутствует, ничего нового в науке не появится. При этом вполне возможно, что "амбивалентность" будет наблюдаться: каждый будет отстаивать свою позицию и в какой-то момент соглашаться, наконец, с противником (что будет расцениваться как одновременное и противонаправленное действие обеих норм). Однако никаких новых позиций при этом не появится, будут только сохраняться исходно заданные позиции. Эти позиции в риторике будут быстро сведены к оппозиции, поскольку она наиболее удобна для того, чтобы один из участников в конце заявил о своём согласии с противником.

В этой ситуации того, кто будет готов на самоубийство, сочтут сумасшедшим.

Имеет ли человек право на живой журнал?

Какой наглостью надо обладать, чтобы завести такой дневник! Наглостью животного, которое способно ежеминутно утверждать своё Dasein. "Я здесь, и будьте любезны принимать все неудобства, с этим связанные". Возможно, кому-то всё это глубоко отвратительно. Возможно, производимый тобой текст (который есть просто утверждение твоего существования), кажется окружающим безобразным, раздражающим, не лезущим ни в какие ворота, глупым, опасным, деструктивным, недостойным, бессмысленным, недопустимым, недоступным пониманию.

-Ха, окружающие могут катиться, куда им вздумается.

-Постой, так для чего ты тогда стал заводить этот журнал? Неужели ты хочешь сказать, что завёл его ДЛЯ СЕБЯ?

-Ну, почему бы и нет. Мне просто нравится записывать где-то свои мысли. Это бывает полезно.

-Но неужели у тебя нет для этого блокнотика? Я могу подарить тебе электронную записную книжку, это очень удобно.

-Нет, почему же. Но, возможно, найдётся кто-нибудь, кто найдёт тут что-то для себя.

-Предположим, никто не найдёт тут для себя ничего.

-Да, но рискнуть-то я могу! Кто не рискует, тот вообще ничего не достигает! Какой-то шанс у меня есть.

-Да с чего ты вообще взял, что ты можешь создать что-то, что-то вызовет у окружающих что-либо, кроме базразличия или отвращения? Подумай о том, что ты сделал до сих пор. Ты видишь что-то полезное, доброе, вечное? Посмотри повнимательней: всё, что окружающие оценивали как доброе и разумное - они оценивали так только из приличия, из нежелания тебя обидеть...

-Ну, так нельзя. Какая разница, что они там говорят, я же вижу, что оно пошло на пользу.

-Почему тебе так кажется? Кому оно пошло на пользу? Тебе? Или ещё кому-то? Может, "общему делу"? С твоей точки зрения, оно пошло на пользу общему делу? Но это только тебе так кажется, окружающие и общее дело могут иметь другое мнение по этому поводу.

-Постой, Я же полагаю, что люди делают мне добро. Почему бы людям не полагать так же в отношении меня?

-А почему ты знаешь, что в тех случаях, когда они, по-твоему, делали тебе добро, они стремились сделать тебе добро? Возможно, в этих случаях они думали о чём-то другом, а вот когда они действительно пытались сделать тебе добро - тебе это было невдомёк.

-В конце концов, я тоже способен делать добро непреднамеренно.

-Конечно, но это можно делать и без живого журнала. Ты ведь всё равно не знаешь, где сделаешь добро.

-Да что ты привязался к этому живому журналу? Всё равно ведь по-твоему получается, что безразлично, есть он или нет. Все твои претензии можно предъявить к любому моему действию, чем тебе не угодил живой журнал?

-Тем, что здесь ты умышленно эксплицируешь своё существование, навязывая себя окружающим, при этом ты безусловно стремишься к тому, чтобы тебя читали. Конечно, твоё существование невозможно не заметить и без живого журнала. Но только здесь ты кидаешь своё существование окружающим в лицо, заставляешь их мириться со всей полнотой твоего бытия, душишь их собой. Ведь ты собираешься ВЫРАЖАТЬ здесь себя... Твой журнал никому не может быть НУЖЕН - ты надеешься, что его будут читать только потому, что это ТВОЙ журнал.

-Ну хорошо, ты прав, я существую. Посмотри: ведь многие люди заводят живой журнал. Живой журнал - в самом деле, просто средство выразить своё существование, насладиться им, ведь кроме этого существования у них и у меня ничего нет.

-Да существуйте себе сколько угодно, зачем вы хотите навязывать своё существование окружающим? Если бы дело было только в том, что есть своё существование и требуется выразить его - зачем тогда вовлекать в это существование других? Стало быть, есть и что-то ещё, кроме этого существования; одного существования недостаточно.

-Ладно, я такая же общественная скотина, как и ты. Все мы живём среди людей - к чему отрицать очевидное?

-Пожалуй, это бы меня убедило, если бы ты показал мне сначала, каким образом ты можешь удовлетворить эту свою потребность через этот журнал. Не забывай, что всё, что ты здесь пишешь, окружающие, вполне возможно, сочтут отвратительным.

-Я хочу быть хотя бы отвратительным!

-Ты правда хочешь быть отвратительным? Ты хочешь отвращать от себя? Но ведь только что ты хотел быть общественным - отвернуть окружающих от себя ты сможешь и без этого журнала. По-моему, ты лукавишь. Когда ты говоришь, что хочешь быть отвратительным, ты на самом деле хочешь притягивать к себе необычностью желания быть отвратительным. "Как он притягивающе отвратителен!"

-Почему же? Может, я хочу этим своим желанием быть отвратительным бросить вызов!

-Увы, твой вызов говорит только о том, что ты хочешь быть причастным, но никак не отвратительным. Если бы ты хотел быть отвратительным, ты не стал бы бросать никакие вызовы.

-Постой, я уже признал, что все мы живём в обществе, и я не исключение. Зачем ты убеждаешь меня в этом снова?

-Пока что ты доказал мне только то, что ты скотина. Иначе ты потерял бы наконец надежду на то, что твоё самовыражение не оттолкнёт от тебя окружающих и прекратил бы мозолить окружающим глаза. Ты смирился бы с тем, что когда ты никому не нужен, когда от тебя нет никакой пользы - ты действительно никому не нужен, и твоё самовыражение никому не интересно. Вспомни людей, которые в своём стремлении самовыражаться доводили тебя до невероятной злости! Как они были назойливы! А ведь они и не догадывались о том, что так неприятны. Или, того хуже, догадывались и мучались точно так же, как ты.

-Но я всегда их прощал!

-Что ж, если тебе от этого легче - тебя, может статься, тоже простят.